В китайском издании Asia Times опубликована статья журналиста Леона Хадара, посвящённая укреплению позиций Турции на Ближнем Востоке. Предлагаем вниманию читателей Caliber.Az выдержку из данного материала.
От редакции: Леон Хадар — журналист, политолог, преподавал международные отношения, политику Ближнего Востока и коммуникации в Американском университете и Мэрилендском университете в Колледж-Парке, а также был директором по международным исследованиям в колледже Маунт-Вернон в Вашингтоне.
«Когда 28 февраля самолёты США и Израиля нанесли удар по Ирану, в результате чего погиб Верховный лидер Али Хаменеи и была уничтожена большая часть высшего руководства ИРИ, реакция Турции поразила тем, чего в ней не было.
Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган назвал американо-израильские удары по Ирану вопиющим нарушением международного права, закрыл турецкое воздушное пространство для американских военных самолётов и лично выразил соболезнования в связи с гибелью Хаменеи.
В то же время Анкара постаралась дистанцироваться от Тегерана, открыто критикуя ответные удары ИРИ по странам Персидского залива и возлагая вину за срыв переговоров на несговорчивость Ирана. Этот хорошо просчитанный сигнал, и со временем он только укрепил позицию Турции: страна выступала против войны и не была союзником ни одной из сторон.
Эта позиция, которую турецкие чиновники в частных беседах называют «активным нейтралитетом», теперь приносит значительные стратегические дивиденды. Спустя два месяца, когда перемирие, достигнутое при участии Пакистана, остаётся хрупким, но все же сохраняется, наиболее заметным вторичным эффектом войны может стать повышение статуса Турции.
Кошелёк посредника
Начнём с наиболее очевидной выгоды – дипломатической центральности. Квартет из Турции, Саудовской Аравии, Египта и Пакистана, собравшийся 29 марта в Исламабаде для координации деэскалации, по сути, представляет собой формат, инициированный Анкарой.
25 марта агентство Reuters сообщило, что Турция выступала посредником в обмене сообщениями между Ираном и США, выясняя позицию Вашингтона и одновременно предостерегая Тегеран от эскалации конфликта. 1 марта председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен публично поддержала посреднические усилия Анкары, а личные отношения между Эрдоганом и президентом США Дональдом Трампом придали этой роли авторитет, с которым ни Доха, ни Маскат в одиночку не могут сравниться.
Посредничество важно не потому, что Турция рассчитывает выступить посредником в достижении всеобъемлющего урегулирования, а потому, что сама эта роль предоставляет то, что дипломаты называют «правом доступа»: постоянное место за столом переговоров, где будет формироваться послевоенный региональный порядок.
Вакуум за счёт Ирана
Более глубокий структурный сдвиг носит географический характер. На протяжении четырёх десятилетий Иран выступал институциональным якорем «оси сопротивления», проходящей через Ирак, Сирию, Ливан и страны Персидского залива. Постепенное разрушение этой сети Израилем фактически подорвало её жизнеспособность.
В сочетании с ослаблением позиций России после многолетней войны в Украине и ухудшением положения Ирана треугольник Россия–Турция–Иран, определявший сирийскую дипломатию в рамках Астанинского процесса, фактически распался. Это оставило Турцию единственным активным посредником в данном формате и значительно повысило дипломатический вес Анкары.
Последствия этого уже заметны на местах. В Сирии силы, ориентированные на Турцию, занимают центральное место в процессе послевоенного урегулирования, а закрытые каналы Анкары по взаимодействию с Израилем стали ключевым механизмом предотвращения прямых столкновений.
В Ираке министр иностранных дел Турции Хакан Фидан дал понять, что «сирийское досье» будет расширено и затронет коридор Камышлы–Синджар, где поддерживаемые Ираном военизированные формирования лишились прежней политической поддержки Тегерана.
Проект «Дорога развития» стоимостью 17 миллиардов долларов, проходящий через Ирак и призванный соединить Европу и Турцию с Персидским заливом, внезапно стал реальным, чего не было ещё год назад. То же самое касается Зангезурского коридора через Южный Кавказ, который соединил бы Турцию с Центральной Азией, полностью минуя иранскую территорию.
В совокупности эти маршруты перенаправили бы значительную долю торговли между Востоком и Западом через опекаемое Турцией пространство. Это не тактическая удача, а перестройка поколений.
Дивиденды оборонной промышленности
Война также ускорила трансформацию подходов к безопасности в странах Персидского залива, начавшуюся задолго до 28 февраля. Увидев, как иранские ракеты поражают гражданскую инфраструктуру в Саудовской Аравии, ОАЭ и Катаре, монархии региона начали диверсифицировать свои партнёрства в сфере безопасности, постепенно снижая зависимость от Вашингтона.
Турция в этом контексте становится очевидной региональной альтернативой. За последнее десятилетие страна превратилась из крупного импортёра вооружений в самодостаточного глобального экспортёра. К 2026 году доля внутреннего производства превысила 80%, опираясь на такие платформы, как БПЛА «Байрактар», истребитель пятого поколения KAAN и расширяющийся военно-морской флот в рамках программы MILGEM.
Оборонные соглашения, заключенные в течение марта, свидетельствуют о том, что Анкара превращает опасения стран Персидского залива в долгосрочные контракты и прочные политические связи. Если к этому добавить роль Турции в качестве принимающей стороны июльского саммита НАТО, картина становится ещё более чёткой.
Задача Эрдогана – закрепить структурные преимущества, включая оборонные связи со странами Персидского залива, транзитные коридоры через Ирак и Южный Кавказ, а также посреднические функции в отношении Тегерана.
Страна, которая открыто выступала против этой войны, отказалась участвовать в ней и прилагала усилия, чтобы её предотвратить, по всей видимости, выходит из неё наиболее сильной», – написал, в частности, Леон Хадар.
