Война без финала

Когда 28 февраля 2026 года первые ракеты «Томагавк» вошли в воздушное пространство Ирана, мир на мгновение замер в ожидании повторения сценария, знакомого по войне 1991 года и операции «Буря в пустыне». В Вашингтоне многие рассчитывали на быструю, высокотехнологичную кампанию, которая должна была продемонстрировать военное превосходство США и заставить Тегеран либо капитулировать, либо пойти на переговоры на условиях Запада.

Однако уже спустя двенадцать дней стало ясно, что события развиваются по совершенно иной траектории. Вместо короткой операции мир оказался свидетелем тектонического геополитического сдвига, последствия которого могут определять судьбу региона на десятилетия вперед.

Первые трое суток войны стали классическим примером того, что военные аналитики называют «шоком и трепетом». Коалиционные силы нанесли серию точечных ударов по инфраструктуре, системам связи и объектам военного управления. Казалось, привычная логика американской военной машины вновь подтверждается: технологическое превосходство позволяет быстро парализовать противника и лишить его способности к сопротивлению.

Тем не менее, уже к концу первой недели стало ясно, что этот сценарий не работает. Военная и политическая система Ирана оказалась гораздо более устойчивой, чем ожидали стратеги в Вашингтоне. Страна, которую многие западные аналитики называли «колоссом на глиняных ногах», продемонстрировала способность к мобилизации и адаптации.

Особенно заметную роль сыграли структуры КСИР. Эта военизированная организация давно превратилась не только в военную силу, но и в мощную экономическую и политическую структуру внутри иранского государства. Контролируя значительную часть промышленности, логистики и финансовых потоков, КСИР обладает ресурсами для автономного функционирования даже в условиях массированных ударов.

В результате фронт стабилизировался в состоянии, которое некоторые военные эксперты уже называют «динамическим хаосом». Ни одна из сторон не смогла добиться решающего преимущества, а конфликт постепенно начинает принимать форму войны на истощение — не только военного, но и экономического и психологического.

Наиболее тревожным симптомом текущего кризиса стало отсутствие четко определенной конечной цели. В стратегических кругах Вашингтона все чаще звучит вопрос: что является итогом этой войны?

Если целью является смена режима в Тегеране, то возникает фундаментальная проблема. Иран — это государство с населением более 85 миллионов человек, сложной политической системой и мощными силовыми структурами. Для прямой оккупации такой страны у США нет ни политической воли, ни военных ресурсов.

Даже в случае гипотетического коллапса существующей власти возникает вопрос: кто придет ей на смену? На сегодняшний день не существует организованной и лояльной политической альтернативы, способной быстро взять под контроль управление Ираном. Любая попытка внешнего навязывания власти неизбежно приведет к хаосу, подобному тому, который наблюдался после вторжения США в Ирак в 2003 году.

Если же целью является принуждение Тегерана к переговорам, то текущая стратегия выглядит не менее противоречиво. Удары по объектам, связанным с системой управления и так называемыми «центрами принятия решений», фактически уничтожают саму инфраструктуру, необходимую для ведения переговоров.

Один из чиновников администрации Трампа в разговоре с журналистами аналитического издания Foreign Policy охарактеризовал ситуацию как «классический пример стратегического диссонанса». По его словам, США демонстрируют тактические успехи на поле боя, но эти успехи не конвертируются в политическую победу, потому что сама концепция победы никогда не была четко определена.

Публичная риторика президента США продолжает транслировать уверенность и решимость, однако источники внутри администрации сообщают о растущем пессимизме в аналитических подразделениях Белого дома. Разрыв между официальными заявлениями и реальностью, обсуждаемой в Ситуационной комнате, постепенно становится критическим.

Фактически Вашингтон оказался в ловушке собственной стратегической культуры. На протяжении десятилетий американская внешняя политика исходила из предположения, что комбинация экономического давления, дипломатической изоляции и точечных военных ударов способна привести к смене власти в любой стране. Однако эта модель демонстрирует все меньшую эффективность даже в относительно небольших государствах Латинской Америки. Применить ее к сложной политической системе Ближнего Востока, где религиозная легитимность власти переплетается с национальной идентичностью и исторической памятью, оказалось куда сложнее.

Дополнительным фактором риска остается роль Израиля в этом конфликте. Израильское руководство на протяжении многих лет рассматривало иранскую ядерную программу как экзистенциальную угрозу. Для израильской политической элиты устранение этой угрозы оправдывает даже риск масштабной региональной войны.

Так, первый этап войны можно считать завершенным. Он продемонстрировал крах сразу нескольких стратегических иллюзий: Вашингтон рассчитывал на быстрый коллапс иранской системы власти, чего не произошло, а Тегеран надеялся, что угроза региональной эскалации заставит США и Израиль отказаться от силового сценария — также не случилось.

В результате регион вступает во второй этап конфликта — гораздо более опасный и непредсказуемый. Если первые дни войны были войной высокоточных ударов, то теперь на первый план выходит борьба экономик, ресурсов и политической устойчивости. Рынки уже реагируют на происходящее: нефтяные цены демонстрируют резкую волатильность, финансовые рынки нервно реагируют на каждую новость из региона, а государства Ближнего Востока начинают готовиться к затяжному кризису.

Сегодня главный вопрос звучит предельно просто: что ждет Трампа? Для любого американского президента война на Ближнем Востоке всегда является политическим испытанием. Она может укрепить лидерство и продемонстрировать силу, но может и превратиться в тяжелый стратегический груз, подрывающий доверие союзников и ослабляющий глобальные позиции страны.

В этой войне, скорее всего, не будет победителя в классическом понимании. Победит не тот, кто нанесет больше ударов или захватит больше территорий, а тот, кто последним объявит о своем банкротстве — финансовом, политическом или моральном.

Р.ВЕЛИЕВ